Что же такое Царскосельский Лицей? Авторский материал Галины Седовой, доктора...
polytech
polytech
Статья

Что же такое Царскосельский Лицей?

Авторский материал Галины Седовой, доктора филологических наук, заведующей Мемориальным музеем-квартирой А. С. Пушкина

Девятнадцатого октября 1836 года Пушкин и его друзья отмечали «Лицея день заветный» — годовщину открытия царскосельской школы, которая дала им «путевку в жизнь». В этот день Пушкин завершил обращенное к друзьям стихотворение, которое начиналось так:

Была пора: наш праздник молодой
Сиял, шумел и розами венчался,
И с песнями бокалов звон мешался,
И тесною сидели мы толпой.
Тогда, душой беспечные невежды,
Мы жили все и легче и смелей,
Мы пили все за здравие надежды
И юности и всех ее затей.

Теперь не то: разгульный праздник наш
С приходом лет, как мы, перебесился,
Он присмирел, утих, остепенился,
Стал глуше звон его заздравных чаш...

Двадцатью пятью годами ранее, летом 1811 года, юный москвич Александр Пушкин неожиданно для себя оказался в Петербурге и вскоре стал воспитанником нового учебного заведения с непонятным названием «Лицей». Поначалу родители планировали определить его в Иезуитский коллегиум — престижное учебное заведение, популярное в кругу высшей аристократии. Но планы отца будущего поэта изменились, когда стало известно, что Царскосельский Лицей основан для обучения будущих «столпов отечества» и будет состоять под личным покровительством самого государя. По слухам, там должны были учиться братья царя — великие князья Николай и Михаил. Учить обещали бесплатно, в отличие от иезуитов, которые взимали за учение тысячу рублей в год.

not loaded

А. А. Тон. Царское Село. Вид на Лицей и церковный флигель Екатериненского дворца. 1822 г., Бумага, литография раскрашенная

not loaded

Современная фотография Мемориального Музея-Лицея. Фотограф Д. Махо

В литературе о Пушкине сложилось мнение, что Лицей защитил будущего поэта от военно-полицейской дисциплины иезуитов, от телесных наказаний и множества других воздействий и ограничений, препятствующих развитию свободной личности, — всего того, что известный пушкинист Б. С. Мейлах назвал «вколачиванием реакционных идей в головы воспитанников». Однако педагогику иезуитов отличал именно отказ от вдалбливания схоластических схем: учеников направляли на путь самостоятельного поиска истины через цепь размышлений и сомнений. Этот метод, применяемый в иезуитских пансионах обеих столиц, подготовил десятки свободомыслящих людей, ставших впоследствии в ряды участников декабристского движения. Впервые это заметил В. О. Ключевский, который писал: что «значительная часть людей, которых мы видели в списке осужденных по делу 14 декабря», вышли из пансиона иезуита Николя или были воспитаны гувернерами-иезуитами. Это были дети из аристократических семей Орловых, Меншиковых, Волконских, Бенкендорфов, Голицыных, Нарышкиных, Гагариных и др. «Кажется, католическое иезуитское влияние, — предположил В. О. Ключевский — встретившись в этих молодых [людях] с вольтерьянскими преданиями отцов, смягчило в них и католическую нетерпимость, и холодный философский рационализм. Благодаря этому влиянию сделалось возможным слияние обоих влияний, а из этого слияния вышло теплое патриотическое чувство».

В советской литературе степень прогрессивности учебного заведения определялась причастностью выпускников к событиям 14 декабря 1825 года. Однако при таком подходе Царскосельский Лицей, где учился Пушкин, оказывался далеко не на первом месте. Среди сокурсников поэта два человека вышли на Сенатскую площадь: Иван Пущин и Вильгельм Кюхельбекер; несколько человек не состояли в тайных обществах, но придерживались либеральных взглядов: Владимир Вольховский, Федор Матюшкин, Иван Малиновский. (Также к следствию по делу декабристов были привлечены выпускники II и III курсов Андрей Малиновский (сын первого директора) и Семен Жеребцов.) Признанным же лидером среди гражданских учебных заведений по «подготовке кадров» для будущего движения декабристов был Московский университетский Благородный пансион, из которого вышло около шестидесяти декабристов, а до них — В. А. Жуковский и А. С. Грибоедов.

Многие члены тайных декабристских организаций впитали свободомыслие, получая образование в частных пансионах иезуитов Мейера, Криля, аббата Доминика Шарля Николя. Иезуит Николь содержал самый престижный и самый дорогой пансион в Петербурге. У него за обучение платили до двенадцати тысяч рублей в год. Ученики Николя — князь С. Г. Волконский, братья Орловы (декабрист и член Верховного суда над декабристами), князья Гагарины, Голицыны, Дмитриевы. В движении декабристов приняли участие девять выпускников Иезуитского коллегиума, куда родители намеревались отдать Пушкина. Это А. П. Барятинский, кн. В. М. Голицын, Д. А. Искрицкий, В. А. Мусин-Пушкин, Н. Н. Оржицкий, И. В. Поджио, П. Н. Свистунов, А. А. Суворов — внук генералиссимуса, дядя которого (брат его матери) К. А. Нарышкин — также воспитанник иезуитов.

В Иезуитском коллегиуме учился один из самых близких Пушкину людей — князь П. А. Вяземский, который с большим теплом отзывался о своих наставниках, подчеркивая, что все они, «начиная с ректора, патера Чижа», были «просвещенные, внимательные и добросовестные наставники»; уровень их преподавания «был возвышен», и «желавшие учиться хорошо и основательно имели все способы к тому и хорошо обучались… Обращение наставников с воспитанниками было не излишне строгое: более родительское, семейное. Допускалась некоторая свобода мнений и речи».

not loaded

Здание Иезуитского коллегиума на наб. канала Грибоедова. Фотография из интернета

Не исключено, что подмеченная Пушкиным особая острота ума князя Вяземского — следствие воспитания, полученного им у иезуитов. Сравнивая иезуитский пансион с гимназией при Педагогическом институте (впоследствии — 2-я Санкт-Петербургская гимназия), где ему довелось завершать курс обучения, Вяземский заметил: «Учебный и умственный уровень заведения вообще ниже иезуитского как по отношению к преподавателям, так и в отношении к ученикам».

В том, что отец передумал определять Пушкина «к иезуитам», возможно, сыграла роль не только плата за обучение, но и степень подготовленности сына к прохождению курса наук. При поступлении в Лицей юный Пушкин проявил не самые блестящие знания. Отметку «очень хорошо» он получил только за «грамматическое познание» российского языка; «хорошо» — по французской грамматике и за «познание общих свойств тел». Экзаменаторы отметили, что он знает арифметику «до тройного правила» (Тройное правило считалось наиболее эффективным правилом арифметики и подразумевало поиск четвертого пропорционального x из пропорции x:a=b:c). А вот по поводу истории и географии в ведомости указано: «имеет сведения», о немецком – «не учился». При такой подготовке для поступления к иезуитам требовалась серьезная и влиятельная поддержка. Но родители будущего поэта обрадовались другой поддержке — в Лицее: его возглавил близкий знакомый Сергея Львовича Пушкина известный просветитель В. Ф. Малиновский. «По этому-то случаю, — объясняла сестра поэта О. С. Павлищева, — и, особенно, при содействии Александра Ивановича Тургенева, двенадцатилетнего Александра Сергеевича приняли в Лицей». В программе автобиографии Пушкин обозначил эти эпохальные события: «Меня везут в П.<етер>Б<ург>. Езуиты. Тургенев. Лицей».

В 1850-х годах, рассказывая о Лицее в своих поздних записках, сокурсник и ближайший друг Пушкина Иван Пущин отмечал, что новое учебное заведение «самым своим названием поражало публику в России, — не все тогда имели понятие о колоннадах и ротондах в афинских садах, где греческие философы научно беседовали с своими учениками».

not loaded

Верне Ф. (конец 18-первая четверть 19 в.). Портрет И. И. Пущина. 1817 г. Бумага, наклеенная на картон. Карандаш ит., пастель, соус.

Далее Пущин рассказывал, что при появлении первых выпускников Лицея на параде гвардейского корпуса в 1817 году корпусный командир граф М. А. Милорадович удивился, разглядев их мундиры, но когда разобрался, кто эти молодые гвардейцы, с важностью заявил: «Да, это не то, что университет, не то, что кадетский корпус, не гимназия, не семинария — это... Лицей!» «Надобно сознаться, — не без иронии заключил Пущин, — что определение очень забавно, хотя далеко не точно».

Неточным оказалось сопоставление Лицея не только с учебными заведениями России, но и с афинской школой Аристотеля. Ценители древностей действительно могли уловить некоторое сходство в названии, напоминавшем о философской школе в роще при храме Аполлона Ликейского: Lykeion. Но мода на античные мотивы, господствовавшая в период классицизма, не означала абсолютной приверженности традициям древности: как это часто бывает, традиция наполнялась новым содержанием, сохраняя лишь стилизованное название.

Первые лицеи Нового времени появились во Франции в 1802 году по указу Наполеона как средние специальные учебные заведения, готовившие к поступлению в университеты. В России к университетам готовили гимназии, а Царскосельский Лицей, хотя и создавался с оглядкой на французские школы, готовил не ученых мужей, а сведущих чиновников — тех, кому предстояло реализовывать программу государственных преобразований. Программа обучения в Лицее значительно уступала университетской, однако его выпускники получили исключительное право наравне с универсантами поступать на службу в государственные учреждения без дополнительных экзаменов.

not loaded

В. П. Лангер. Вид Большого зала Императорского Царскосельского Лицея. 1820 г. Литография

Следует отметить, что французские лицеи создавались с оглядкой на иезуитские коллегии, которые на протяжении нескольких веков считались образцовыми учебными заведениями в Европе. Методики иезуитов были использованы и в Царскосельском Лицее, который так же, как иезуитские коллегии, был закрытым учебным заведением (лицеистам запрещали выезжать домой даже во время каникул) с шестилетним курсом обучения и преобладанием латыни и древней истории. Из практики иезуитов были взяты и важнейшие воспитательные принципы, которые в позднейшей литературе стали представлять как прогрессивные меры, едва ли не впервые введенные в Лицее. В первую очередь это касалось поощрения успешных и наказания нерадивых учеников посредством записи их имен на белой доске и в черной книге, а также через особую систему рассаживания в классе и за обеденным столом: по степени радения и успеваемости. «Блажен муж, иже сидит к каше ближе», — шутил Пушкин по поводу такой системы.

Как и в иезуитских коллегиях, каждый воспитанник Лицея имел свою отдельную комнату с вырезанным на двери окошком. Долгое время считалось, что таким образом воспитанники получали право на индивидуальное личное пространство. На самом деле иезуиты придумали отделить мальчиков друг от друга, чтобы между ними не завязывались близкие отношения (именуемые содомским грехом), которые обычно процветали в закрытых учебных заведениях. Занавеска прикрывала окошко не изнутри, а снаружи двери, чтобы надзирателю удобно было наблюдать за занятиями каждого.

not loaded

Спальный коридор в Мемориальном Музее-Лицее

Создатели Царскосельского Лицея воспользовались практикой иезуитов по обязательному чередованию труда и отдыха воспитанников. В расписание были включены прогулки в любую погоду, гимнастические упражнения, танцы, фехтование, верховая езда. Как и в пансионах иезуитов, помещения в Лицее были просторными, полными света и воздуха, с отделкой интерьеров в классическом стиле.

not loaded

Комната А. С. Пушкина в Мемориальном Музее-Лицее

Чтобы отличить новую русскую «школу» от французских лицеев, ее название стали писать с заглавной буквы: Лицей. Но еще более отличий содержала программа обучения: во французских лицеях преобладали науки точные, а в школе для будущих российских чиновников — «словесные» и «нравственные». Принято считать, что в пушкинском Лицее воспитание было пронизано идеями французского Просвещения и соответствовало духу времени, поскольку его программа была разработана реформатором М. М. Сперанским, а основы лицейского общежития в большой степени зависели от прогрессивных педагогов и первого директора – В. Ф. Малиновского. Однако так ли все было на самом деле?

В литературе о Пушкине сложилась традиция цитировать лишь восторженные отклики о школе, в которой учился будущий поэт, и критиковать тех, кто высказывался о ней негативно. Такой односторонний подход искажает реальную картину, лишая возможности определить, в чем же состояли особенности этого учебного заведения и как они отразились на характере и образовании самого блистательного из выпускников — Александра Пушкина.

Из современников наиболее жестко высказался о Лицее однокашник Пушкина Модест Корф, решительно осудивший программу и методы лицейского образования. В своей «Записке о Лицее», впервые напечатанной академиком Я. К. Гротом в 1887 году, он отмечал, что «Лицей был устроен на ногу высшего, окончательного училища, а принимали туда, по уставу, мальчиков от 10 до 14 лет, с самыми ничтожными предварительными сведениями». «Нам нужны были сначала начальные учители, — пояснял свою мысль М. А. Корф, — а дали тотчас профессоров, которые притом сами никогда нигде еще не преподавали. Нас надобно было разделить, по летам и познаниям, на классы, а посадили всех вместе, и читали, например, немецкую литературу тому, кто едва знал немецкую азбуку. Нас — по крайней мере в последние три года — надлежало специально приготовлять к будущему нашему назначению, а вместо того до самого конца для всех продолжался какой-то общий курс, полугимназический и полууниверситетский, обо всем на свете: математика с дифференциалами и интегралами, астрономия в широком размере, церковная история, даже высшее богословие — все это занимало у нас столько же, иногда и более времени, нежели правоведение и другие науки политические. Лицей был в то время не университетом, не гимназией, не начальным училищем, а какою-то безобразной смесью всего этого вместе, и, вопреки мнению Сперанского, смею думать, что он был заведением, не соответствовавшим ни своей особенной, ни вообще какой-нибудь цели».

not loaded

П. Ф. Борель. Портрет М. А. Корфа. Бумага, литография

Эти наблюдения, во многом верные, перекликаются с рассказом лицейского воспитанника XIV курса В. Н. Гаевского, который обращал внимание на вопиющее противоречие между неясностью цели учебного заведения и средствами, «слишком недостаточными для ее достижения». По его мнению, существенным недостатком лицейского образования и воспитания стал план создания учебного заведения, основанный «не на здравых педагогических понятиях, не на потребностях общества, а на каких-то фантазиях, столько же добродушных, сколько и неудобоисполнимых».

В советское время система лицейского преподавания впервые стала объектом всестороннего исследования в обобщающем труде Л. П. Гроссмана «Пушкин», изданном в серии «Жизнь замечательных людей» в 1939 году. Автор изучил все известные на то время материалы о Лицее и пришел к выводу о парадоксальном сочетании в этом учебном заведении «благочестия» и сыска, положенных «в основу лицейской системы». В книге описана атмосфера «елейности и розыска», формализм, господствующий в лицейском образовании. Исследователь впервые решился заявить, что наставники оказались неспособны увлечь своими занятиями Пушкина — «приобщить гениального подростка к увлекательному для него труду, дать прочные знания и методы будущему писателю <…> не сумели возбудить в своем самом живом и восприимчивом слушателе глубокого интереса ни к одному предмету вне собственной любознательности их ученика и даже не смогли по-настоящему поддержать его творческие запросы в соответствии с его громадным талантом». Также подчеркивалось «столкновение» «вольных творческих устремлений» воспитанников с процветавшей в этой закрытой школе «цепкой системой казенного ханжества»: «Неуклонная тенденция начальства подавлять неудержимое стремление подростков к независимости своих воззрений и мышления создавала беспокойную, подчас даже тревожную атмосферу, приводившую к недоразумениям и конфликтам. Впечатлительный и вспыльчивый Пушкин часто испытывал гнетущую тяжесть такой среды и не мог в ней спокойно ужиться».

not loaded

Учебный класс в Мемориальном Музее-Лицее

Выводы Л. П. Гроссмана о «слабости царскосельской педагогики» не были приняты советскими исследователями, которые считали, что великий поэт мог учиться только в самом передовом учебном заведении. Позднее только Ю. М. Лотман обращал внимание на то, что «план лицейского преподавания был не продуман, состав профессоров — случаен, большинство из них не отвечало по своей подготовке и педагогическому опыту даже требованиям хорошей гимназии. А Лицей давал выпускникам права окончивших высшее учебное заведение. Не было ясно определено и будущее лицеистов».

Невозможно обойти наблюдения Л. П. Гроссмана по поводу личности первого директора Лицея. Исследователь пришел к обоснованному выводу, что В. Ф. Малиновский «никакого влияния на Пушкина… не оказал, как и на всю передовую группу лицеистов, развивавшуюся вразрез с религиозно-нравственной программой своего начальника».

not loaded

Неизвестный художник. Портрет В. Ф. Малиновского. 1790-е. Холст, масло

Гроссман говорил о глубокой религиозно-нравственной направленности воспитательных методов первого директора, а в советской историографии Малиновский представлен исключительно как человек передовых убеждений, последовательный сторонник идей Просвещения, деятельность которого «способствовала развитию передовой русской педагогики».

Однако в тени оставалась другая сторона личности первого директора, важная для понимания атмосферы лицейской жизни. Малиновский — последовательный сторонник теории божественного происхождения государственной власти и противник каких-либо революционных изменений действительности. При этом, совершенно в духе просветителей, он считал (и внушал это воспитанникам), что власть должна подчиняться законам, выражающим интересы народов. Понятно, что мировоззрение этого человека и педагога не могло не отразиться на идеологии, положенной в основу формирования будущих государственных деятелей.

В литературе о Лицее замалчивается и тот факт, что Малиновский, «скромный чиновник, любивший переводить Библию и Псалтырь», оказался на посту директора, будучи «кандидатом влиятельной группы петербургских „мартинистов“, занимавших видные государственные должности и пользовавшихся доверием царя». Между тем в автобиографических записках Пушкина понятие «мартинизм» обозначено как явление, связанное именно с его лицейской жизнью. В статье «Александр Радищев» (1836) поэт охарактеризовал мартинистов как «нескольких стариков», принадлежавших «полуполитическому, полурелигиозному обществу»: «Странная смесь мистической набожности и философического вольнодумства, бескорыстная любовь к просвещению, практическая филантропия ярко отличали их от поколения, которому они принадлежали».

Академическое пушкиноведение проигнорировало мнение Л. П. Гроссмана о недостатках программы и методики лицейского преподавания, поскольку в советской историографии Лицей рассматривался исключительно «как школа поэтического воспитания» Пушкина, где под воздействием внутренних и особенно внешних факторов формировалось его мировоззрение. Правда, в начале 1960-х годов Б. С. Мейлах выразил сомнение по поводу того, что «лицейский дух» с высокими идеалами вольнолюбия и атеизмом пронизывал весь «монолитный» коллектив воспитанников первого курса, но в литературе утвердилось именно такое представление, и никто не пытался объяснить, каким же образом из этой «монолитной» среды вышли одновременно и будущие декабристы, и убежденные консерваторы — такие, как Модест Корф или Александр Горчаков.

not loaded

Большой зал в Мемориальном Музее-Лицее

Также и Ю. Н. Тынянов, тщательно изучив архив Кюхельбекера, в 1934 году пришел к выводу, что «единого Лицея» все-таки «не было; ложное единство лицейской истории первого выпуска создано традицией». Но отечественная историография продолжала развиваться в рамках традиционных представлений об особом лицейском духе. Исследовательский интерес вызывали не система, не методы образования, а пути проникновения в стены Лицея либеральных идей, которые действительно оказали существенное влияние на формирование политических взглядов таких воспитанников, как Пушкин, Кюхельбекер, Пущин, Дельвиг или Вольховский. Подобное восприятие Лицея утвердилось к середине XX века и нашло отражение в речи академика И. И. Мещерякова на юбилейных пушкинских торжествах 1949 года: «Незабвенная память о Пушкине связывается в сознании советского народа с памятью и любовью к тому месту, где созревал гений поэта».

Однако, как уже отмечалось выше, современники неоднократно высказывали негативные отзывы о качестве лицейского образования. В 1815 году, посетив Пушкина в Лицее, В. А. Жуковский написал князю П. А. Вяземскому о юном поэте: «Ему надобно непременно учиться, и учиться не так, как мы учились! Боюсь я за него этого убийственного лицея — там учат дурно! Учение, худо предлагаемое, теряет прелесть для молодой, пылкой души, которой приятнее творить, нежели трудиться и собирать материал для солидного здания! Он истощит себя. Я бы желал переселить его года на три, на четыре в Геттинген или в какой-нибудь другой немецкий университет! Даже Дерпт лучше Сарского Села». Спустя несколько десятков лет Жуковскому вторил первый биограф Пушкина П. В. Анненков, отметивший, что Царскосельский Лицей не оправдал «надежды создать примерное педагогическое заведение в 1811 году на русской почве».

not loaded

Библиотека в Мемориальном Музее-Лицее

Между тем уникальность Лицея состояла не в особой программе или новаторской педагогической системе. При неоднократной смене директоров и ведущих преподавателей система менялась, программа подвергалась существенным корректировкам, будучи изначально экспериментальной, то есть рыхлой и неопределенной. Неизменной оставалась атмосфера лицейского товарищества, определяемая характерами и мировоззрением всех участников педагогического процесса — как педагогов, так и учеников. Обособленные от внешнего мира, запертые в стенах Лицея, юноши, конечно же, испытывали тоску по родному дому, но юность брала свое, и замкнутость оборачивалась ощущением содружества, единения, братства. В этой атмосфере сформировались души молодых людей, предопределив их будущие судьбы.

Дружеский союз лицейских укрепился с началом Отечественной войны, когда они вместе пережили общие для страны горе и радости. Те давние дни воскресли в памяти Пушкина осенью 1830 года, когда он работал над повестью «Метель»: «Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество! <…> С каким единодушием мы соединяли чувства народной гордости и любви к государю!».

В последний год обучения Пушкина на посту директора Лицея оказался приверженец передовых идей Просвещения Е. А. Энгельгардт. Он внушал воспитанникам, что счастье человека состоит исключительно в рамках достижения добродетели, призывал сдерживать желания, учиться не только сознавать свои достоинства, но и понимать обязанности перед обществом. В день лицейского выпуска 9 июня 1817 года он обратился к недавним воспитанникам с напутствием: «Идите, друзья, на новом вашем поприще!.. Храните правду, жертвуйте всем за нее; не смерть страшна, а страшно бесчестие; не богатство, не чины, не ленты честят человека, а доброе имя, храните его, храните чистую совесть, вот честь ваша. Идите, друзья, поминайте нас…».

not loaded

В. П. Лангер. Портрет Е. А. Энгельгардта. Россия, не ранее 1817 г. Бумага, смешан. техника

Нравственные уроки наставников запечатлелись в душах и сердцах воспитанников, и это было главное, с чем они выходили из Лицея в большой мир. Неслучайно роман «Капитанская дочка» с эпиграфом «Береги честь смолоду» Пушкин датировал днем открытия Лицея — 19 октября.